zvery: (Default)
 никто не придет на этот пустынный берег
я так обещаю, пока я сплю
никто не придет на этот пустынный берег
песок не обагрится следами
рассвет обойдет твою бухту
он обойдет твой пустынный берег

я сплю в глубине, у корней коралловых рифов
мой сон хранит песни другого мира
шум и свет другого мира
что был начат до и закончится после
как вечность до вздоха и вечность после выдоха
а в промежутке - обещание
я не потревожу тебя ни смертью, ни жизнью
никто не придет на этот пустынный берег

я проснусь чистым, как зола, как железо
все понявшим и все постигшим
как снег летом, как рассвет на западе
как сонм разумных чудовищ
исторгнутых бездной, поющих на всех частотах
огонь приходит откуда не ждали
туда, где есть жажда, где зов, где желание
так я приду на твой пустынный берег

zvery: (морда)
здесь самый воздух пахнет светом
ты видишь, и не важно твои глаза закрыты ли
мы делаем добровольно то, что вынуждены
на последних ступеньках этой высокой лестницы
не остается сомнений, и чтобы войди, ты делаешь это
ты говоришь - радость
и становится, на что становиться.
ты говоришь - радость
и воздух пахнет светом
каждый, кто шагал в пропасть
и видел снизу, где это
кто кормил ничто пустотой и знает, как это
пройти бесконечность до трона в своем сердце
больше ничего здесь нет - пусть все здесь будет светом
здесь больше никого - я, я буду делать это
zvery: (морда)
Старец Синеда живет на краю пустыни, его глаза - опалы, волосы цвета песка и дыма, старец Синеда молится за тех заблудших, что пропускали струйки золота сквозь пальцы, за тех, что уходили с последнего сеанса под утро, за тех, кто никогда не видел, как расцветают тюльпаны в пустыне, за тех, чья последняя остановка была в степи, заросшей полынью.

Иногда у нему приходят спящие, озираются, видят, бросают карты и компасы, убегают с криком. Сердце Синеды - пламень, мысли его - ветер. Кто-то прочитал в интернете, что такие, как он, любят мороженое с брусникой, в общем, то, чего у них там в пустыне не бывает. Бросают и это, убегают с криком, увидев глаза без зрачков и белое марево. Все, кроме девочки Лили. Спи, родная, ты всего лишь цветок, я всего лишь демон, твой сон огромен, не перечесть песчинок в твоей пустыне, не разрушить замков, эти деревья окаменели вот уже сто миллионов, сколько нам осталось? По самым смелым оценкам - четыре миллиарда, это так много, это так мало, живший камень пьет корнями миражи-озера, грезит океанами, скоро и его сон начнет сбываться, по капле, по капле, с темных небес лаковые облака проползают совсем низко, много ли нам надо? Всего лишь всё, спи, моя радость, наше время близко.

Старец Синеда каждое утро видит новые имена - сто пятьдесят тысяч, шепчет на всех языках с утра до ночи, говорит - расступитесь, говорит - пропустите их. Те, другие, опускают мечи, склоняют головы, будто тоже мечтают о чем-то, будто тоже могут видеть, как каждому достается его капля, не рано, не поздно, точно вовремя. Ранним утром или поздней ночью, во время дождей, во время тюльпанов, найдется кто-то, кто заглянет в свод цветка, увидет черное донышко и не убоится, и не отвернется. Кто-нибудь, из тех, из утреннего списка, или из тех, с мечами, чьи имена старец Синеда шепчет ночью.

Солнце, многорукое Солнце, будь милосердно, так шепчет спящий, он молится за старца Синеду, чьи глаза - опалы, чье сердце - пламень незримого цвета, старец Синеда, помолись за меня, спящего, да не убоюсь я далекой дороги в пустыне жизни, не отвернусь от пламени твоего сердца, не убоюсь огромных чисел.

zvery: (морда)
косматые деревья тихо мечтают
нечесаные гривы заморозил февраль
все, как один, черные
сброшен наездник-ветер
слышишь? скрипнуло
лёд.
zvery: (морда)
я изучаю географию по чужим путешествиям, они знают, куда собираются, когда, с кем и на каком транспорте.
о, эта сладость определенности!
я слушаю случайный блюз большого города. послепятничной ночью мужчина в шубе и павлопосадском платке на шее, на каменном мосту шепчет в динамик айфона -
о, детка, детка детка детка детка, я и не знал, что это будет так дорого!
я помогаю людям. старику в лыжной шапочке взвесить мандарины перед новым годом, нечуткий интерфейс, дрожащие руки.
о, это так просто, так просто, а я следующий в очереди, с пакетом томатов черри.
о детка, детка детка детка детка, этот поезд едет слишком быстро!
за поворотом тропинки, в кустарнике колючем, под звездным небом сидят грабители. гудок поезда.
о детка, я видел лестницу, я видел эту лестницу с миллионом ступеней!
мою афишу "wanted" подкинут на горящий поезд, если не проспят, если не опоздают. грабителям снится, что они идут по лестнице в небо, на каждой ступени сундуки с сокровищами, поют ангелы, скачут розовые единороги.
о детка, что они украли? о детка детка детка детка, что они украли только что?
в пятый раз переносят рейс Харона. во всех аэропортах метели, все снежинки уникальны, им суждено растаять. я делаю то, что должно.
я прошу телефончик, говорю пожалуйста, я имею право, один звонок другу. я уже сделал все, что нельзя, теперь делаю все, что можно.
о детка, детка детка детка детка, это стадии принятия, сейчас он будет со мной торговаться, а потом пытаться набить мне морду.
это дело принимает оборот крутейший - случайные зрители смотрят, как я бросаю помидоры черри в афишу "wanted", это так мало, так очень-очень мало, реальность мрачного стендап-комика - когда-то кому-то было со мной весело, попытайтесь поверить!
о детка, они соглашаются и кивают. о детка детка детка детка, они соглашаются и кивают. провал огромен, стыд беспощаден.
сладки обещания, а себе я оставлю горечь сердца, голод сердца, голос сердца.
этот тигр более свободен. и тот тигр более свободен. а этот вообще без клетки.
так просто было быть гладиатором, гонять тигров, считать статистику по поднятым пальцам, делать то, что знаешь, грызть веточку полыни, умирать каждое утро.
о детка, ты права, и они все правы, каждый по своему, и я тоже. сотни побед и ни одного поражения, под свист я покинул арену, пью вино в мраморной ложе.
о детка детка детка детка, меня узнают все стюардессы, не потому что я император, и мое лицо в газетах и на банкнотах, свое любопытство я проношу контрабандой в любые салоны, они понимающе улыбаются и говорят - сияющий ты идиот, хорошего тебе полета, удачной тебе катастрофы.
я пью этот мир из бумажного стаканчика под блюз большого города, струйка крови из носа. я сделал многое и сделаю еще, как должно, как нельзя и как можно, как знаю и по своему, епта.

zvery: (морда)
сижу и пытаюсь представить наше - мое с твоим долго и счастливо, дождь идет, тикают часики, самое ужасное - то, что у меня получается, наконец-то получается, хотя казалось бы, какие проблемы выдумать то, чего заведомо нет и не будет. нужно взять и сделать, никакой магии. только черная одежда и очень холодное сердце, и знание, что можно пережить все, что угодно и жить с этим, как и с прочими плохими привычками, не крошить печенье в постели, сидя за книжкой далеко заполночь, не ждать тебя к ужину, если ты пойдешь за хлебушком, а вернешься через две недели из Австрии с магнитиком на холодильник, или через три столетия с толпой пьяных эльфов. не узнавать себя в светском трепе коллекционеров странных предметов, возможно, инопланетных, не имеющих предназначения. не идти осваивать новую профессию, чтобы было о чем перекинуться словом, если вдруг надоели сплетни. не слышать ритм пролетов мостов твоего города со старой картинки во вступлении к песне той странной девочки, которая не может ошибаться, поэтому меняет математику на выступления перед толпой эстетов. не думать о том, как показать тебе эти желтые листья. никогда не сидеть за рулем машины в совместных путешествиях. не помнить о твоем пожелании быть живым, там, где-то.

там, где-то, тень от тени, функция, направленная на себя саму, постигает способы написания, постигает способы постижения, берет тень от тени, если что-то мешает, рассматривает это, как часть собственного тела, подвластную воле, или по крайней мере отношению. тому, для кого не важны расстояния и время, такое - плевое дело, такое - одной левой, второй левой, этой протяженностью без эха, этой непредвиденной чередой событий. доктор сказал, что у меня шалят нервы, что ничего у меня там уже нету, пожарный рылся в журналах, сказал, что в нашем доме жили рыбы, всегда только рыбы, они не жгли свечей, не жарили яйца и даже не курили, откуда бы взяться пожару.

мастер каллиграфии чертит на песке линии, волны смывают каждую первую, на берег чинно выходят рыбы, бесконечной процессией с белыми флагами, с кулинарными книгами, деловитые рыбы дышат жабрами, курят Мальборо, изобретают спички.
на прохладных ладонях красным прочерчены линии жизни, длинные-длинные.
так и оказывается, такая ирония - нет разницы, есть оно, нет его.
что-то разноцветно-черное
что-то банальное, как ответ Сфинкса
что-то обычное, как долго и счастливо.
zvery: (морда)
как в той старой песне про старика и реку,
кто-то запомнит, как гладит воду веер,
как поет полуденный ветер,
под каким камнем начало сказки,
кто-то запомнит сломанные пальцы
и бирюзовые блики
в карих глазах

так последний весенний лед цвета пламени
искажает отражения, возвращает обещания
ярким, выпуклым, будущим временем мая
распускаются листья на ветках
тонких, черных ветках
не бывшего ноября

те, кто видят сквозь время, обходят базарные площади
не участвуют в лотереях, не пишут историю
не меняясь в лице, не треснувшим голосом
на вопрос, что же будет
ни на мольбу, ни под пытками не меняя сказанного
говорят окаянные простые слова
или да, или нет, или
будет то, что ты выберешь

те, кто видят сквозь пламя, кажутся такими нежными
внимательно переживают беспредельную хрупкость
всего сущего, им нечем различить цветок, звезду
или другого собеседника, которого можно попросить побыть рядом
в ту долгую минуту, когда хрупкость всего сущего
испытывает их на прочность
не спросив

тот, кто есть за льдом и пламенем
осторожно поднимает камень
ярким всполохом в мир выскальзывает
чья-то сказка длиною в жизнь
как в той старой песне, где ни слова не выкинешь,
веером не загладишь, топором не вырубишь,
то, что писано кровью по воде
те, кто видят сквозь время, сквозь пламя, свидетельствуют

дальше будет то, что ты выберешь
цветок, звезда, человек

zvery: (морда)
я
я только плоть и кровь
и никого здесь нету
ни тишины, ни звука
ни темноты, ни света

я
я только плоть и кровь
немоты и крика
без будущего, без надежды
исчезающего ритма

послушай

я
я только плоть и кровь
без мысли и без тела
исчезаю в водовороте
без жизни и без смерти
призраком без тени

послушай
есть мы, мы есть
нам все пути открыты

я только плоть и кровь
и нет надежды

послушай
мы есть, мы даем надежду
ты есть вопрос, у нас ответы

я только плоть и кровь

мы есть
в твоем янтарном послезавтра
нас еще нет
мы будем
когда ты станешь садом
мы есть
из силы и из света
твои ответы
мы
мы цветы на твоем пепле

(это сильно вольная интерпретация перевода скрытого трэка с пластинки ВИА SAMAEL)
zvery: (морда)
Ну, смотри сюда, видишь, видишь, этот прах собирается из мелких частичек, из пыли на дорогах, в нечто туманное, но уже имеющее форму, серой ладонью опирается на мостовую, камни чувствуют вес и искру силы, прах точно знает, что из гранитных крошек отливаются его легкие, из веток - руки и ноги, встает на четвереньки, кашляет по привычке. но еще не чувствует, это будет во второй части.
В толпе мимо идущих встает на ноги, пошатываясь, идет куда-то, может быть на работу. начинает видеть пятачок десять на десять, отвечать на вопросы - как пройти к библиотеке, например, или где ты был вчера, а мы так веселились. В следующий раз ты оставайся с нами - слышит.
Этот прах вдруг чувствует свои губы, на губах улыбка - о, это мир живых, это люди, следующий раз, говорят они, подразумевая, что уж у них-то следующий раз точно будет.
Как и у него, понимает он, раз у нему обращаются со следующим разом, значит они видят его человеком.
Не высказывает своих соображений о будущем и мимолетности, так поступает исключительно из бережного вдумчивого отношения к словам русского, даже матерным (ну, или особенно)
Кожа да кости, торчащие скулы - ты смотри, ешь иногда что ли, анорексия будет лишней, на это угукает, возит ложкой в тарелке, не чувствует вкуса, чувствуя взгляды.
Чистит от пыли одежду, мажет руки кремом, надевает ботинки, впереди осень, холодные ночи, теплая одежда, смешная шапка лежит на полке, о, возьму-ка на всякий случай, путает право и лево, в его положении это простительно, опаздывает на работу, что с тобой, что с тобой, осторожные взгляды, ты что, счастливый, на тебя совсем не похоже - вопрос задают молча - этот бывший труп умудрился приучить ближних быть тактичными, а дальних осторожными. Скоро сказывается сказка, медленно точит вода гранитный берег, дом становится чем-то большим, чем квадратное бетонное убежище, если все дома, то есть если есть кто-то, кого любишь всем сердцем, а если сердца вдруг нету, то для него есть место - в продолжение нашего чуда оно соткется из чистого воздуха, пропащей тайны, теплого прикосновения, погонит бирюзовую воду из места, где никогда не было света, вперед к последнему берегу, так знает он, не словами, но тем, чего нет у него.
Так из ничего творится нечто, на этот раз без слова.
И ничего не будет прежним.

То, чего нет у него, если быть точным, тот, кто есть у него в шаге за левым, смотрит в оба, не может сказать ни слова, знает прошлое и будущее, а следовательно, знает слишком много, с ними, такими, всегда какие-то проблемы, то о Андромеда, я тебя видел, то мы холодны и вечны, стоит наизготовке, готов ловить секунды, для них, таких, секунда - невозможная редкость, реже только близость глаза в глаза по эту сторону мира с кем-то, кого раз видишь незнакомцем, а на всю вечность - любимым, пошли секунды, от первой до последней, если спросить, а что было и что ты делал - всю ночь слушал, как ты дышишь, и ничего прекрасней нет твоего дыхания во всем мире, в океане снов я слышал твое сердце, если бы я жил, то хотел бы пригласить тебя в театр, знаю, так бывает, познать твое сердце в радости и смотреть на тебя взглядом жизни, сейчас и после, в вихре бытия. Еще одна секунда, еще вдох и выдох, страх, утро.

В оценочном описании чьей-то жизни может быть много прилагательных, на данный момент востребован формат саксесс-стори, взлеты и падения, немножко морали, оптимизм, подтверждение картины мира благодарных слушателей, но, как рассказчик со стажем, пролью самый цимес - некоторым по рождении забыли сказать, что они родились без кожи.
zvery: (морда)
а за горизонтом, за кромкой, в краю, где обрывается пустыня
море
в море впадают те ртутные реки
так отчетливо виден блеск волн, сияние живых линз
нужно только подняться выше, еще немного выше
выше температуры плавления воска
выше точки кипения олова
Икар был первым, не сказал ни слова
только катался по земле, по глине, в ярости без меры
задыхался и плевался оловяными солдатиками
потому и говорят, что он разбился
а тот одноногий до сих пор стоит в музее
и молчит, молчит так громко, что потолок в трещинах
от этого молчания
я, лжец, говорю только правду, верь мне, не верь мне
если подняться еще выше, где кипит вольфрам
ясно видно, как бурлит океан
в рое капель танцуют русалки
Дети Солнца, без души и без стыда, без надежд
бесконечный танец радости на острие иглы температурной шкалы
вот капля тепла и света срывается с ладони
поднимается выше и выше
рассвет
возвращается в океан
закат
если, пока не, до тех пор, когда
Солнце взойдет на западе
а почему бы и нет
с этой-то точки зрения
вот поэтому я горю

zvery: (морда)
в городах, в метрополитене и в браузерах пользователей засилье рекламы - не поворачивай голову, там старая заунывная песня, что можно бы, можно бы купить дом или квартиру за полтора миллиона, и не терпеть боль - головную или любую другую разную. над таргетингом (или как его) работали так называемые высокооплачиваемые специалисты в костюмах с распродажи, но сегодня, здесь и сейчас, даже ты сомневаешься, что может быть, может быть и ты попадаешь в целевую аудиторию.
сегодня, здесь и сейчас занимается заря, больше похожая на глупую шутку - край времени из тополиного пуха, и его подожгли обыкновенной зажигалкой, и откуда-то издалека, из вечного утра, к тебе подступает, но пока очень медленно, сужающийся круг пламени. нурофен в сумке, но он не помогает. не смотри на рекламу.
так здесь и сейчас сгорает.
пространство становится временем, на расстоянии шага из круга - ныне и присно. и крепко мое слово.
было бы ошибкой не существовать до того, пока ты меня придумаешь, поэтому я существую.
и ясно.

если тебе когда-либо было интересно, каковы наощупь звезды - сейчас самое время, они свисают гроздьями с черного неба, протяни руку, дотронься, а вот в этой - нечто особенное.

пока ты рядом, я начинаю в себя верить, и бремя быть реальностью кажется уже не невыносимым, и пахнет сиренью ветер, и дым становится сизым туманом, а горькая наука - просто идти рядом, притом не ждать и не надеяться - давно изученным предметом и вопросом академического знания, очевидным, ни к чему не обязывающим, может быть даже темой маленького разговора за кофе и вечерним интернетом, потому что даже у такой задачи есть решение.
нужно всего лишь разделиться, стать наоборот - тело из пепла, душа из света.
и мне не страшно.
последние времена наступили, об этом напишут в газетах, кумушки будут судачить. в круге из тополиного пуха демон призывает демона, самого себя, чтобы поселить в трещине черного камня, до того идеальной формы. мы очень быстро учимся быть не только пеплом.
чтобы быть кем-то, в здесь и сейчас, например, кольцом на твоем пальце. или человеком. чтобы говорить - доброе утро, я люблю тебя, что тебе снилось?
и чтобы мир не рухнул вместе с этой рекламой, квартирами и нурофеном. а даже если рухнет - так и хуй с ним. я повернусь и скажу - доброе утро, я люблю тебя, что тебе сегодня снилось?
zvery: (морда)
Так вот ты какая, серебряная пуля
Я знаю о своих правах и о том, что могу хранить молчание
но пользуясь уловкой и уверткой - рассказчик всегда мертв
расскажу одну историю, одну очень-очень грустную историю.
Про того, кто когда-то был чистым пламенем (как и все мы)
но потом все завертелось и пошло наперекосяк.
(еще это называют "родиться человеком")
Когда собирался быть серебристым росчерком в голубом небе
пламенеющей мощью, живой хищной тварью из стали и облаков
неотделимой от простора, радости полета, игры, счастья
но - всемогущая немощь, родился без, но с десяткой по шкале Апгар, такая ирония

Да что же это такое, с людьми такое бывает - рождаются с недостатком или избытком, кто-то без пальцев, без мозга, без ножек или сердца, или вообще такой жутью, что акушерки потом просыпаются в холодном поту по ночам, но главное - несоответствие образу. Несоответствие образу может определить любой человек, даже без медицинского и художественного образования, вон дети - показывают пальцем даже на слишком умного, и уж тем более на слишком красивого, но нелюбимого. Твое же несоответствие совсем другому образу совершенно другого качества, оно росло вместе с тобой, собираться быть вот этим, а оказаться - ну например девочкой. И разумеется со слишком широкими бедрами. и не тем цветом волос и глаз. Или что-нибудь еще.

Огромное и жуткое отсутствие и несоответствие распадается на маленькие детали, дает иллюзию надежды на последовательное исцеление - по фрагментам, по деталям - чаще прыгать со скакалкой, носить цветные контактные линзы, стать профессионалом, Однажды ты замечаешь, как тебя попускает на аэродромах, иногда чувствуешь, что срочно нужно на крышу и там дышать, дышать. А потом приходится спускаться. Рисуешь фломастером крылья на спине, кто-то говорит - о, художник, е-мае, еще нарисуй турбины на надпочечниках. Ты смеешься, и понимаешь, что в этом есть рациональное зерно, но оно падает совсем не в ту землю.

Потом краем отсутствия себя нащупываешь детали, свойства - хотя проще было бы нанять шестерых слепых. О, оно быстрое. О, оно смертоносное. О, оно для войны. красивое. Вокруг много людей и они что-то делают. Так отсутствие знания об образе обрастает твоим собственным карго-культом. Стать очень красивым. Иногда убивать. Найти свою войну. Больше, еще больше внимания. Оно горит? Ты тоже будешь гореть. Гореть и не сгорать.
Потом чувствуешь, что нужен еще кто-то. Кто-то очень важный (это называется "пилот"), который делает что-то исключительное для тебя, а ты для него. И каждый раз так удивленно-обыденно вынимаешь золотую монету из пепла во рту своего очередного пилота, ты ему сказала слово, он тебе двадцать, ты ему сказала прямо в ухо слово на букву л - и вот в ответ золотая монета в пепле, но черный и золотой - не твои цвета, это ты уже знаешь. Слова - самое точное оружие, и они же инструмент квантового перехода, по шагам из состояния в состояния, ты собираешь галерею портретов пилотов и решаешь стать самым лучшим в мире стоматологом, а заодно идешь на психоанализ, курсы голландского и записываешься на одно и то же время к трем разным ведьмам. Путаешь приворотное зелье с оборотным, руки по локоть в пепле. И сложно винить тебя в чем-то - пусть бросит камень тот, кто жил с такой фантомной болью и не жаждал бы излечиться от Вселенной, даже зная, что где-то из пепла выпекают алмазы, прозрачно-черные, а следовательно, у каждого твоего пилота один шанс из миллиона, а у тебя даже и этого нету.

Ты идешь по ночному городу, золотые фонари в черной воде плещутся, ты уже привыкла оглядываться только через правое плечо. Я иду за тобой по тонкому шлейфу абсолюта жестокости, это твой запах, базовая нота, я мог бы подойти и сказать что-то банальное - ты пахнешь плохой смертью, так не стой, трахни меня, трахни меня сейчас же, и пропади все пропадом, но это такая скучища, ждать второго шанса, просматривая миллионные галереи, поэтому темной ночью в месяце апреле твоей шеи касается тонкая паутинка серебристого августа (откуда бы ей взяться?), прикосновение бесконечно и безусловно нежного, мир меркнет и вертится, ты еще успеваешь сказать, что не желая зла и не зная последствий вы неслись вверх, чтобы послушать, как поют ангелы, ну, а как тебе вот это? Очень обидно, когда предает даже не стальное тело, а гравитация, и ты оказываешься совсем в другом месте.

Зажав в кулаке счастливый билетик, идешь по рельсам, по тоннелю, к свету. А навстречу - долгожданная серебряная пуля, встречный поезд, твой рассказчик.

Profile

zvery: (Default)
zvery

July 2017

S M T W T F S
      1
234 5678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
3031     

Syndicate

RSS Atom

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 23rd, 2017 10:52 pm
Powered by Dreamwidth Studios